Плакат к 80-летию первых советов. Автор: О. Д. Масляков, 1984 г. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%82%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D0%B2%D0%BB%D0%B0%D1%81%D1%82%D1%8C
Т.П. Волкова, канд. истор. наук, комментарии: Янцен (Янтцен) Герман Германович (1866 —1956) — меннонит, евангелический миссионер, переводчик при дворе хивинского хана, государственный лесничий, с 1923 г. — в эмиграции в Германии. Его судьба поражает крутыми переломами. Герман Янцен родился в меннонитской колонии Хансау Самарской губ. Его отец Герман Янцен в составе депутаций дважды ездил в Петербург, где и произошла известная встреча меннонитов с генерал–губернатором К. П. фон Кауфманом, пригласившим меннонитов в Среднюю Азию. В 1880 г. Герман Янцен в 14-летнем возрасте вместе 10-ю семьями меннонитов на повозках достиг Туркестана. Семья Янцен обосновалась и жила в Аулие–Атинском уезде (ныне Жамбылская область Казахстана). За короткое время Герман изучил местные языки, стал свидетелем и участником бурных событий в Средней Азии, порой выступая миротворцем между враждующими группами. Жизнь привела его к служению Богу. Янцен начал проповедническую миссию среди местных мусульман. Деяния Германа Янцена сделали его авторитетной фигурой в Туркестане среди людей разных религий. Для царских властей же он стал нежелательной персоной, ибо боролся за справедливость, был человеком прямым и отважным.
Именно популярность в народе послужила тому, что Герман Янцен невольно стал участником обеих революций 1917 г. Его книга, отрывки из которой помещены ниже, содержит редкое изложение того, как немцы (в данном случае меннонит Янцен), сами того не желая, попадали в органы управления. Вначале он рассказывает о событиях февральской революции, в ходе которой его и еще двух меннонитов выбрали делегатами для выборов в Учредительное собрание от всех окрестных 12-ти деревень. Когда произошли события октября 1917 г. и к власти пришли большевики, то Янцена выдвинули и в советские органы власти. «Несчастье пало на меня», – так охарактеризовал Герман это событие. Большевистскую власть меннониты не могли принять, но отказываться от участия в советах было опасно для жизни. Однако совесть Германа не выдержала несправедливости, и он пошел наперекор кровавой власти большевиков. После преследований Г. Г. Янцену удалось бежать из Советской России.
Янцен Герман. В далеком Туркестане: жизнь среди мусульман. – Бишкек: Луч Надежды, 1993.– 218 с.
https://www.hks.re/wiki/v_dalekem_turkestanu
[Извлечения из гл. 14 «Под властью большевиков»]
Сразу через год, в 1917, разразилась революция со всеми её страшными последствиями. Миссионерскую деятельность запретили, и мне пришлось сидеть дома, тихо и без дела. С одной стороны, это было для меня действительно полезно. Но покой продолжался недолго. Уже в июле новое правительство издало указ [20 июля 1917 г. Временное правительство издало постановление о выборах в Учредительное собрание для передачи власти народным представителям–Т.В.], чтобы все народы и племена избрали делегатов, которые бы представляли интересы общин в бывших губернских городах.
Наша община, состоявшая из 12 деревень, избрала меня, потому что я, кроме русского, знал все четыре мусульманских языка, на которых говорили в огромном Туркестане. Сотрудниками и советчиками мне выбрали братьев П. Я. и Г. М., которые также имели право голоса. Уже в том же месяце все делегаты Туркестана должны были собраться в большом здании губернатора. Сам губернатор со всеми подчинёнными был арестован и снят с поста. Так как нам всем было чуждо и незнакомо правительство без избранного или назначенного главы, то был выбран председатель, коммунист и одновременно противник всех до сих пор существовавших форм управления. <…>
Из Москвы постоянно прибывали красноречивые учёные мужи, обозлённые долгой войной, которые ругались и натравливали на царское правительство. Собрания продолжались много дней. Нам, троим менонитам, сказать было особенно нечего. Из Москвы каждый день поступали новые предписания, так что смятение всё возрастало. <…>
При встречах делегатов о религии особенно не говорили, хотя время от времени какой-нибудь «высокоуважаемый» московский оратор грубо и презрительно высказывался о попах. В конце концов они становились виноватыми во всех несчастьях.
Когда мы вернулись из Ташкента, нам постоянно приходилось участвовать в советах в Аули-Ате [правильное написание – Аулие–Ата; ныне это г. Тараз–Т.В.]. Но в октябре опять нужно было ехать в Ташкент, где в это время было волнение [28 октября (10 ноября) 1917 г. в Ташкенте под руководством большевиков произошло вооруженное восстание, органы Временного правительства были свергнуты. 1 ноября (14 ноября) установлена Советская власть.–Т.В.].
С 25 по 28 октября продолжались кровавые бои, в которых погибло много людей. Большевики воевали против левых революционеров. Большевики, в отличие от левых, были все хорошо вооружены. В крепости [в г. Ташкенте – Т.В.] были также и некоторые солдаты царской армии, их уложили первыми. Затем победители [т.е. большевики – Т.В.] прошли по всему городу и жестоко уничтожали всех, кто попадался им на пути — мужчин, женщин и детей. Вскоре улицы были полны трупов. Председателя левой партии они живым посадили в топку локомотива, готового к отправке, и сожгли его там. Это был один мой старый знакомый Баронев, бывший директор государственного банка, деликатный человек. У него осталась молодая жена с несколькими детьми.
Во время этих страшных событий мы, трое менонитов, сидели у брата Янцена в подвале.
Когда всё утихло, победившие большевики устремились в дома так называемых «богатых бюрократов», чтобы реквизировать всё, что осталось, для нового правительства. «Грабеж» было капиталистическим выражением, которое большевики к себе не применяли.
Как только появилась возможность, мы собрались домой, с постоянным страшным вопросом в сердце: как там дома? Мы добрались до Чимкента [ныне г. Шымкент – Т.В.]и с большим облегчением увидели, что там всё спокойно. Мы проезжали через многие русские села, но там ничего не знали о том, что произошло в Ташкенте. Дома всё тоже было спокойно.
Но вскоре и в наших селах появились большевики и их комиссары, которые собирали большие собрания. Все старше шестнадцати — мужчины и женщины — должны были там присутствовать. Произносились громкие речи о счастье и благополучии, но прежде все должны были стать членами партии. У нас, менонитов, они нашли мало понимания.
Хранилище Библий нам пришлось в 1918 году закрыть. Поэтому брат Янцен вернулся со своей семьей обратно и жил в Николайполе. Потом он некоторое время работал в Орловке учителем. Между Орловкой и Николайполем было семь километров. По воскресеньям он часто служил нам в школе Словом Божиим, и мы получали богатые благословения.
После жатвы до нас дошли строгие приказы сдать всё, что было у нас лишним, или что считалось государственной собственностью. Всё это нужно было доставить в Александровку, которая располагалась в 35 километрах от нас. Это было тяжёлым ударом для крестьян, но ничего нельзя было изменить. Вскоре прибыли представители власти и забрали у нас плуги, веялки, косилки и множество телег.
Кроме того, каждые три месяца в нашем округе устраивались выборы. Ни один из выбранных не имел права отказаться от избрания, иначе его считали контрреволюционером, то есть царистом, и соответственно с ним обращались. Во время одних таких выборов несчастье пало на меня: я получил на выборах окружных комиссаров столько голосов, что стал заместителем главного комиссара. Этот комиссар, бывший военнопленный из Галиции, звали его Сорока [один из военнопленных австро-венгерской армии, многие из которых поддерживали большевистскую революцию и Советскую власть – Т.В.], был неплохим человеком, своего рода чистый коммунист, оставшийся в России, но любил выпить.
Теперь я должен был каждый день работать вместе с ним в окружной канцелярии и поэтому был вынужден всё время находиться в городе. По вечерам я часто ходил в старые кварталы, где мог поговорить со своими мусульманскими друзьями о более важных делах, чем о печальных событиях в нашей стране.
Почти каждый день в комиссариате проходили заседания, где должны были присутствовать все делегаты округа. По примеру Москвы, через Ташкент, мы быстро принимали новые решения. Как уже говорилось, нас было 5 процентов, а мусульман — 95 процентов. Угнетаемые раньше царским режимом, они теперь были настроены враждебно. Так как большевики дали им вначале больше свободы, почти все они стали членами партии и поэтому имели власть во всех других инстанциях. И для них было само собой разумеющимся мстить своим бывшим господам.
У Сороки и у меня было очень тяжёлое положение, потому что они принимали массу неразумных и ненужных решений. Грамотные мусульмане держались в стороне и не хотели иметь ничего общего с большевистской идеологией. Но, несмотря на это, мусульмане большинством голосов проталкивали свои вопросы, и в этом их поддерживали вернувшиеся с фронта. Все эти вернувшиеся солдаты были глубоко озлоблены и разочарованы. Многие из них работали писарями в канцеляриях, где главенствовали мусульмане.
Осенью из Москвы пришёл закон об экспроприации и к нему приказ, чтобы каждый народный представитель подписал этот закон. Все делегаты снова собрались вместе и заранее предупредили, что отныне нет больше слов «моё» и «твоё». В собрании делегатов закон положили для подписания. Большинство согласилось. Но я воспротивился, и президент потребовал от меня объяснений. Я встал и сказал: «У нас в селе есть сосед, который двадцать лет назад приехал из России в Туркестан молодым человеком с женой и двумя детьми. Всё это время он тяжело работал и приобрёл немного земли. Если я подпишу этот закон, то заберу его собственность. Значит, я должен спросить себя: зачем этот человек все эти годы работал? Он настоящий революционер. И таких случаев много. Ведь Ленин говорил нам, что большевики должны заботиться о пролетариате и поддерживать его. Поэтому я не могу подписать этот закон».
Тогда все делегаты закричали на меня: «Долой его! Долой Янцена! Он контрреволюционер, монархист, капиталист». Другие кричали: «И он как миссионер перетянул некоторых наших людей из мечети в своё учение» и так далее.
Я встал и вышел из зала. В своей квартире я сразу лёг спать, так как было уже поздно. Через пару часов меня разбудил стук в дверь. Я встал и спросил, кто там. Мне ответил знакомый голос Ибраимова, председателя коммунистической партии мусульман, который был одновременно председателем ГПУ, грамотный татарин и мой хороший друг. Он сказал: «Дорогой друг Янцен, как неразумно вы поступили сегодня, не подписав закон об экспроприации! Знаете, что потом произошло? После заседания меня вызвали в Отделение по важному вопросу. Когда я пришёл, то услышал, что речь идёт о вас. Было решено убрать вас с дороги, расстреляв. Завтра в 7 часов за вами придут солдаты. Сам я, конечно, ничего не мог сделать. Но, как старый друг, который часто бывал в вашем доме, я должен вас предупредить. Я делаю это по закону мусульманского гостеприимства и теперь свободен от вашей крови. Вот ваша лошадь и седло. У вас ещё есть время бежать. Пусть Аллах будет с вами и защитит вас. До лучших времён». С этими словами он исчез. <…>
Дома я рассказал жене и детям — они уже были женаты — о своём положении. Я решил, что меня прежде всего будут искать дома. Поэтому хотел бежать в горы, чтобы спрятаться у кара-киргизов [т.е. кыргызов– Т.В.].
Так я сел на коня и поскакал в горы.
Всё произошло, как я думал. Солдаты искали меня дома, обыскали весь дом и забрали всё, что им понравилось. Это было тяжёлое время для моей семьи.
